Кризис мирового капитализма.

Рефлексивность в истории идей

Позвольте мне рассмотреть концепцию рефлексивности с точки зрения истории идей. Тот факт, что утверждения могут влиять на предмет, по поводу которого они сделаны, был впер­вые установлен Эпименидом Критским, когда он рассматри­вал парадокс лжеца. Критяне всегда лгут, сказал он, и сказав это, он поставил под сомнение истинность своего же утверж­дения. Ведь если то, что он сказал, было истинно, то его утверждение должно было быть ложным, поскольку он сам был критянином, и наоборот, если его утверждение было ис­тинным, то значение, передаваемое этим утверждением, дол­жно было бы быть ложным.

Парадокс лжеца рассматривался как интеллектуальная шут­ка, и его значение игнорировалось в течение длительного пе­риода времени, поскольку он не совпадал с успешным во всех остальных отношениях направлением поисков истины. Ис­тина стала рассматриваться как соответствие утверждений внешним фактам. Так называемая теория соответствия исти­ны была широко принята в начале XX века. Это был период, когда изучение фактов привело к впечатляющим результатам и достижениями науки широко восторгались.

Воодушевленный успехом науки, Бертран Рассел недвус­мысленно разрешил парадокс лжеца. Его решение заключа­лось в различиях между двумя классами утверждений: класс, включающий утверждения, соотнесенные с самими собой, и класс, исключающий такие утверждения. Только утверждения, относящиеся ко второму классу, могут считаться хорошо сфор­мулированными утверждениями с определенной истинной ценностью. В случае утверждений первого класса невозмож­но определить, являются ли они истинными или ложными. Логические позитивисты развили доводы Рассела дальше и заявили, что утверждения, истинность которых не может быть определена, являются ничего не значащими. Имейте в виду, такое заявление было сделано в период, когда наука предла­гала конкретные объяснения постоянно расширяющегося ди­апазона явлений, в то время как философия стала еще более удаленной от реальности. Логический позитивизм был догмой, превозносившей научное знание как единственную форму по­нимания, достойную имени, и исключал какую-либо метафи­зику. «Те, кто поняли мои доводы, — говорил Уитгенштейн в заключении своего трактата Tractatus Logico Philosophicus, — должны осознать, что все, сказанное мною в книге, не имеет смысла». Это казалось тупиком метафизических рассуждений и полной победой знания, основанного на фактах, детерми­нистического знания, которое и характеризует сегодня науку.

Вскоре после этого Уитгенштейн понял, что его решение было слишком суровым, и начал изучать повседневное упот­ребление языка. Даже естественные науки стали менее детер­министическими. Они наткнулись на границы, за которыми наблюдение не могло оставаться в стороне от их предмета. Уче­ным удалось пройти через этот барьер, сначала — с помощью теории относительности Эйнштейна, потом — с помощью прин­ципа неопределенности Гейзенберга. Позже исследователи, ис­пользуя теорию эволюционных систем, также известную как теория хаоса, начали исследовать сложные явления, течение которых не может быть определено действующими вне време­ни законами. События идут по необратимому пути, на котором даже самые небольшие отклонения с течением времени имеют свойство увеличиваться. Теория хаоса смогла пролить свет на многие явления, такие, как погода, которые ранее не поддава­лись научному подходу, это также сделало идею неопределен­ной вселенной, в которой события носят уникальный и необ­ратимый характер, более приемлемой.

Так случилось, что я начал применять концепцию реф­лексивности к пониманию финансов, политики, экономики в начале 1960-х годов - до того, как родилась теория эволю­ции систем. Я пришел к этой идее с помощью трудов Карла Поппера через концепцию соотнесения с самим собой. Эти две концепции тесно связаны, но их не следует путать. Со­отнесение с самим собой является свойством утверждения, оно принадлежит исключительно к области мышления. Реф­лексивность связывает мышление с реальностью, она при­надлежит к обеим областям. Возможно, поэтому она игно­рировалась в течение такого длительного периода времени. Рефлексивность и соотнесение с самим собой имеют нечто общее — элемент неопределенности. Логический позитивизм отказался от утверждений, соотнесенных с самими собой, т.е. от утверждений, не имеющих смысла. Но, вводя концеп­цию рефлексивности, я ставлю логический позитивизм с ног на голову. Я считаю, что утверждения, истинная ценность ко­торых не определена, отнюдь не лишены смысла, а даже бо­лее значимы, чем утверждения, подлинная ценность которых известна. Именно такие утверждения составляют знание: они помогают нам понять мир таким, каков он есть. Утверждения же первого типа, являясь выражением нашего несовершенно­го по сути понимания, помогают формировать мир, в кото­ром мы живем.

В тот момент, когда я пришел к такому заключению, я ре­шил, что оно обладает силой великой проницательности. Те­перь, когда естественные науки не настаивают больше на де­терминистической интерпретации всех явлений и логический позитивизм потерял свои позиции, у меня такое ощущение, будто я стегаю мертвую лошадь. На самом деле интеллекту­альная мода ударилась в другую крайность: разделение реаль­ности на субъективные взгляды и предубеждения участников стали вызывать ярость. Сама основа, по которой можно судит о различных взглядах, а именно истина, ставится под сомне­ние. Я считаю, что эта другая крайность — также ошибочна. Рефлексивность должна вести к переоценке, а не к полному отказу от концепции истины.

<< предыдущая  |  следующая >>

Оглавление